Новости
 Афиша
 Фотогалерея
 Книжная полка
 О проекте
Главная
Провинция у моря
АРО ООО "Союз писателей России"
Поэтическая жизнь Севера
Литературная жизнь Севера
Памятные даты
Литературная карта



Рейтинг@Mail.ru

Литературный Север / Книжная полка / Галимова Е.Ш.

Галимова Е.Ш. Серебряная рыбина


Галимова Е. Ш. Серебряная рыбина : рассказы / Елена Галимова.— Архангельск : Имидж-Пресс, 2017.— 150 с.

О книге:

В 2017 году в Архангельске вышла книга «Серебряная рыбина». Её автор – литературовед Е. Ш. Галимова – уже более восьми лет с ранней весны и до поздней осени живёт в онежском селе Ворзогоры на южном берегу Белого моря. Елена Шамильевна стала своим человеком в деревне, полюбила её жителей, и ей больно видеть, как вымирает деревня. «Серебряная рыбина» - попытка запечатлеть то, что ещё осталось от деревенского мира, от традиционного уклада жизни. Автор рассказывает нам об односельчанах-поморах, о прелестях зимней и летней рыбалки, о северной природе, об обитателях леса, которые всё чаще наведываются в деревню и перестали бояться людей. Именно рассказывает, потому что, когда читаешь книгу, создаётся ощущение, что ты слушаешь рассказчика-собеседника. И хотя рассказы эти, написанные с любовью и лёгким юмором, навевают грустные думы о судьбе русской деревни, автор не оставляет нас без надежды на лучшее. Книжка заканчивается на светлой ноте: каждое лето деревня наполняется детьми, которых привозят из городов к дедам и бабкам родившиеся здесь и уехавшие в поисках лучшей жизни потомки ворзогорцев. Влечёт их на родину непреодолимая сила. И хочется верить, что эта же сила притянет сюда и выросшего Савву, и других его ровесников, уже в детстве хвативших этого простора и этого упоительного воздуха – и не развалится дедовский дом, и будет жить деревня…

Об авторе:

Галимова Елена Шамильевна — доктор филологических наук, профессор кафедры литературы Института филологии и межкультурной коммуникации САФУ им. М.В. Ломоносова. Сфера научных интересов – поэтика русской литературы 20 в. и творчество писателей Русского Севера. Автор нескольких монографий, многочисленных статей в научных сборниках, литературно-художественных журналах и альманахах. Награждена медалью РПЦ преподобного Сергия Радонежского, премией «Имперская культура» им. Э. Володина Союза писателей России, премией мэрии г. Архангельска им. Б. Шергина. Член Союза писателей России. С 2007 по 2011 возглавляла Архангельское региональное отделение Союза писателей России.

 

Из содержания:

НЕПРЕОДОЛИМАЯ СИЛА

Наша деревня тает, как льдина под майским солнцем. Но кого сегодня этим удивишь? По всей России так. Да и по всему миру, куда ни глянь, - неизбежная и неостановимая урбанизация…

Судя по переписям, больше всего людей жило в нашей деревне перед Первой мировой войной – аж 1300 человек. А потом начался «настоящий двадцатый век», и каждая новая беда: революция, Гражданская война, раскулачивание, Великая Отечественная война, «оттепель», - всё сиротила и сиротила её. А «перестройка» и вовсе доконать решила. Но пока сопротивляется наша беломорская деревня, не нажилась ещё: всего-то четыреста пятьдесят лет недавно отпраздновала.

Когда семь лет назад мы впервые сюда приехали, зимовало в деревне семьдесят четыре человека. А в нынешнюю зиму – уже только сорок девять. С сегодняшнего дня – сорок восемь. Ещё одного бобыля до срока свезли на погост. Бобыли до глубокой старости не доживают, в деревне – особенно. Незаменимый трактор Виктора Николаевича сегодня был катафалком. Вчера мы на нём на рыбалку ездили, а сегодня на тележке – гроб. И все жители деревни – скорбной процессией за ним.

Кладбище как раз посередине между двумя деревнями – от одной полкилометра, и от другой – столько же. Церковь Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев, возле кладбища стоит, маленькая, чуть больше часовни. Её немножко подремонтировали и несколько новых икон повесили. Мы здесь молимся в родительские субботы и когда сугубо нужно кого-нибудь из усопших помянуть. Но только весной, летом и осенью, до глубокого снега. Зимой через сугробы до церковки не добраться, а чистят у нас только одну центральную дорогу. Если зимой придётся хоронить, до кладбища проложит грейдер путь, но не мимо церкви. Так что она, эта кладбищенская церковь, у нас сезонная.

Жизнь зимой у нас вообще очень отличается от жизни летом. Как будто две разные деревни.

Поначалу мне даже представить было страшно: как здесь можно зимовать?! Летние отпускные месяцы провести – д ругое дело: солнце, море, рыбалка, купание, лес, грибы-ягоды. А зимой? Что делать и как жить в такой глуши зимой? Первые несколько лет мы только на июль-август, а если повезёт – ещё и на начало сентября сюда приезжали. Или Новый год встретить выбирались. Иногда Александр Васильевич на неделю-другую срывался весной или осенью – порыбачить. А больше и не получалось, обстоятельства не позволяли. Как формулируют юристы – обстоятельства непреодолимой силы.

Но с каждым годом всё трудней и трудней оказывалось уезжать отсюда осенью. Словно от чего-то очень дорогого, больше того – жизненно необходимого отрываешь себя, пытаясь преодолеть непреодолимую силу. И как только появилась такая возможность, мы стали всё больше затягивать с отъездом в город и начали всё старательнее обустраивать свой деревенский дом для постоянной жизни.

И вскоре выяснилось, что в любое время года уезжать отсюда по своей по доброй воле нет никакой возможности.

В сентябре уехать? Но сентябрь в деревне невероятно, неописуемо хорош. Красота такая вокруг, что даже больно смотреть. И комары, мошка и всякие прочие слепни уже не кусают, и грибы растут, и брусника поспевает (как ве­село собирать бруснику на вырубках!), а следом и клюква. Рыба, бывает, ловится. И урожай на грядках, картошку на поле убирать пора. А в последние годы сентябрь часто ещё и самым тёплым месяцем оказывается. В общем, уезжать в сентябре в город немыслимо.

В октябре? А сёмга-покровка? А «роняет лес багряный свой убор»? А запах опавшей листвы и шорох дождя по крыше? А георгины, пламенеющие в палисадниках? А крики птичьих стай, улетающих на юг? А шторма на море – настоящие, аж дух захватывает? А, когда нет шторма, червей морских копать, чтобы заготовить их на зиму, для зимней рыбалки? Нет, и в октябре совсем не время для отъезда.

Ладно, думаем: уж в ноябре наверняка в город захочется. Чего может быть хорошего в деревне беспросветно тёмным, дождливым, холодным ноябрём? Оказалось – и в ноябре свои радости.

Во-первых, наважий лов начинается. Чуть только прибрежный лёд в губе образуется (море чистое ещё, конечно), сразу вся деревня устремляется на подлёдный лов – на наважник. Эта рыбалка – особое дело. Тут и азарт, и соревновательность, и удовольствие ни с чем не сравнимое. И улов! По двести-триста рыбин за один присест можно надёргать. Я, когда первый раз уху из только что пойманной наваги попробовала, даже и не очень поверила, что это навага. Ничего общего с той рыбой, которая в магазинах продаётся. Варишь её – на весь дом упоительный аромат. И икру наважью научились солить, и максу – печень готовить, вкуснее тресковой.

Во-вторых, снег выпадает, дороги-пути заметает, а ледовой переправы для автомобилей через реку ещё нет, и потому попасть в деревню особенно трудно. Да и не рвётся сюда никто в ноябре. У всех дети-отпускники, внуки и всякие городские гости разъехались, тихо в деревне, спокойно. И это оказалось так удивительно; в такой тишине и таком покое нам ещё не доводилось жить. Когда морозы установятся и зимник откроется, машины полетят через нашу деревню, направляясь по разной надобности напрямую в соседние сёла, западнее по побережью, куда летом не проехать – мхи-болота. И на рыбалку поедут, и по делам, и в гости – оживлённое будет движение. А в ноябре – тишина. Протарахтит на каракате односельчанин-охотник – и ни звука за весь день.

Зимой трудно в деревне. Дров много уходит, чтобы дом обогреть. И баню Александр Васильевич каждый день топит – очень уж он баню уважает. А дрова заранее заготовить надо или купить, позаботиться. И за водой на колодец и на родник в морозы и метели нелегко попадать. И опять же – хлеб только раз в неделю. И свет, случается, гаснет: это совсем плохо. И вообще... То есть уровень комфорта, с точки зрения большинства современных горожан, - нулевой. И объяснить, почему так хорошо нам здесь даже зимой, непросто. Но почему-то где-то за грудиной что-то такое растёт и ширится, что-то такое непонятное, заставляющее нас по нескольку раз на день с видом откровенно глуповатым повторять: «Как хорошо!». Прямо-таки физическое ощущение радости: распирает.

Когда утром растапливаешь печи и отсветы огня отражаются в оконных стёклах, а за окнами ещё совсем темно, когда дрова начинают потрескивать и чуть-чуть тянет дымком, дом словно оживает и в нас тоже словно жизнь вливается. И кажется правильным, нормальным замесить с утра пораньше тесто и, когда протопится русская печь, убрать в плиту угли, выпахать-вымести сосновым или можжевеловым помелом под и испечь или пироги, или хлеб. И снег утром с крыльца убрать, дорожку к бане прочистить – хорошо и правильно. Этим Александр Васильевич обычно занимается, но и я люблю. И всё, что здесь нужно делать, и вообще – вся жизнь здесь представляется именно что правильной и нормальной. Трудной, правильной и нормальной.

...Подлёдная рыбалка – на всю зиму занятие. Нина Алексеевна с Татьяной Михайловной прошлую зиму на море бегали чуть ли не ежедневно. Здесь у нас рядом с деревней, «под горой», то есть прямо под нашим высоким берегом, ловится обычно гораздо меньше наваги, чем на два-три километра подальше – в губе, но без ухи обе рыбачки не оставались. А главное – сил у моря набирались и здоровья. В самом прямом смысле. Нина Алексеевна вообще долго без моря не может – заболевает. То голове плохо, то спать перестаёт. Дома она идеальный порядок наведёт, всё выскоблит, намоет, выстирает, шаньги напечёт, сядет носки из овечьей шерсти вязать – и заскучает. Тут её обычно подымает непреодолимая сила и влечёт на море.

Мне тоже зимняя рыбалка нравится: с детства полюбила, с тех пор как папа меня, ещё совсем маленькую, брал с собой на двинские протоки, часами сидеть возле лунки. Но меня море не очень лечит, скорее наоборот (зимой, не летом, конечно), не поморка потому что. Первый раз сходила на наважью рыбалку – тут же простудилась. Полгода кашляла. Второй раз сходила – ногу подвернула. Что не удивительно: лёд на море неровный, торосистый, с трещинами. Но и без рыбалки зимой в деревне мне хорошо.

Весна здесь – чудо из чудес. Каждый день что-то новое. В марте то метели. То капели, синицы вовсю звенят в унисон капелям. Снега таких цветов и оттенков, про какие и не подозреваешь, что могут быть. Весна цвета царствует. На утреннем солнце розово-золотое всё. Ближе к сумеркам следы в снегу становятся зеленовато-голубыми, прямо-таки цвета морской волны. По насту даже в лесу можно ходить, как по асфальту. А по пороше – вгустую заячьи следы: гон у зайчишек. К апрелю начнут вытаивать холмы, угоры, пригоры, ручьи побегут, лёд на озере потемнеет и набухнет. А потом и май – с настоящими белыми ночами, с приветственными криками гусей-лебедей. И скворцы прилетают. А впереди – полный короб новых чудес и радостей – на всё лето.

Летом и осенью, зимой и весной ни один день не похож на другой: небо, море, земля, воздух – всё живёт, дышит, меняется ежечасно. Смотрим, вбираем, насыщаемся, растворяемся неустанно. Как писал Борис Шергин, «попаду в деревню, и нет у меня сытости глядеть на эту светлооблачную небесность, на эти тропиночки меж дерев, на эти ряды белеющих, как свечечки, берез...» Вот уж точно – нет сытости.

Вслед за скворцами возвращаются в деревню и люди: и свои – дети и внуки, и дачники – тоже свои, но сезонные жители, и гости приезжают, и туристы тянутся. Привозят на лето и живность: кошек, собак, а кто и коз, и даже коров. К июню на каждом подворье жизнь кипит.

Отвыкнув за долгую тихую зиму от такого многолюдства и обилия живности, и мы, и наш пёс Хатико, у которого зимами всё общение сводится к ухаживанию за подругой Тельмой и ритуальным дракам с соперником Диком, слегка ошалеваем. Потом начинаем понемножку привыкать.

Особенно много летом в деревне детей. Всюду копошатся младенцы, бегают или носятся на велосипедах детки чуть постарше, осваивают мотоциклы подростки. Потому ездить приходится особенно осторожно, зорко всматриваясь в каждую колею. Бабушки и дедушки хоть и покряхтывают порой, поварчивают, жалуются на усталость, но счастливы безмерно – соскучились.

Юная жизнь в свои права вступает, заявляя о себе во весь голос.

Колет Александр Васильевич дрова во дворе, вдруг слышит требовательное и громкое:

— Ты кто?!

Смотрит по сторонам – нет никого. Снова за топор берётся.

— Ты кто-о?!!

Крутит-вертит головой, за забор заглядывает – никого.

— Ты кто-о-о-о?!!!

Наконец увидел: торчит из колеи белая голова-одуванчик. С трудом и разглядишь – еле-еле видна, колея-то глубокая, а обочина травой поросла. Оказалось – малыш лет трёх на велосипедике. Смотрит внимательно, знакомится:

— Я – Савва! А ты кто?

Хозяин приехал. Он уже и прошлым летом здесь был с мамой и бабушкой, осваивался, обживал округу. Сейчас вот владенья объезжает. Дед у него отсюда родом, деда уже в живых нет, а Савву на дедову родину из Москвы привозят. И через год приедет, наверное, Савва, и через десять лет, Бог даст – и через двадцать. А потом, кто знает, – может, на старости лет и переедет в родную деревню деда, может, и его непреодолимая сила повлечёт сюда – на эту землю, к этому морю, к покрытым можжевельником и чабрецом лиловым угорам, к таинственному, лежащему в глубокой чаше озеру, к старинным храмам, ко всему тому, что с таким тщанием и с такой любовью обихаживали многие поколения поморов?

И будет жить наша деревня. Пусть не так, как раньше, по-другому, по-новому, но будет жить.