Росков А. А мне - далёкий монастырь

 

Елена Галимова
 
«И святая любовь к православным высоким крестам»
(О поэтическом сборнике Александра Роскова
«А мне – далёкий монастырь…»)
 
Приступая к чтению новой книги стихотворений Александра Роскова «А мне – далёкий монастырь…», я, честно говоря, никаких особых открытий не ожидала, потому что все стихи, составившие этот сборник, знакомы, многие – давно любимы. Более ранние стихотворения входили в предыдущие сборники поэта, а «монастырские» циклы последних лет публиковались в «Двине» и других журналах. Книга включает в себя произведения разных лет – с начала 1980-х и до 2009 года и составлена по тематическому принципу, о чём поэт уведомляет читателя в предисловии: «В этом сборнике я собрал стихи, посвящённые теме православия, написанные мной за последние почти тридцать лет моего земного бытия».
Казалось бы, что может измениться в восприятии стихотворений, если они просто представлены в ином контексте? Однако результат оказался поразительным. Собранные под одной обложкой, они стали не просто подборкой хороших стихотворений, а книгой со своим лирическим сюжетом. И прежде всего именно сюжет оказался настолько волнующим, что невозможно было, читая, удержаться от слёз. Сущность этого сюжета – путь русского человека, родившегося в середине ХХ столетия, к Богу. Путь, как у всех вчерашних пионеров и комсомольцев, совсем не простой, и в то же время такой естественный, такой необходимый. Более того, Александр Росков ощущает этот путь как закономерный, даже неизбежный, ибо, как риторически вопрошает он, «разве можно быть неверующим в стране, которая на протяжении многих веков называлась Святой Русью?».
Но чтобы ощутить свою родину именно Русью Святой, прозреть за её современным обликом черты вечного образа богохранимого Отечества, удела Пресвятой Богородицы, нужно обладать сильнейшей привязанностью к родной земле, чувствовать неразрывную – буквально – связь с ней, более того – ощущать себя ею. И тогда душа родины открывается навстречу человеку. Так произошло и с лирическим героем Александра Роскова. Всё началось именно с осознания общности своей судьбы с судьбой России, ощущения себя неразрывным звеном в цепи поколений. И несмотря на то, что поэт говорит читателю: «Каким путём пришёл к вере я, не буду рассказывать, ибо у каждого свой путь», всё же главные причины, побудившие его к взысканию Бога, раскрываются в его стихах вполне определённо. Конечно, «у каждого свой путь», свои личные обстоятельства, скорби и утешения, свои и только свои, неповторимые, как неповторима каждая личность, взаимоотношения с Богом, но при этом у людей, принадлежащих к одному поколению, есть и то общее, что можно назвать духовным опытом поколения, тоже уникальным, неповторимым.
Исподволь, из глубин родовой памяти, из недр русской жизни пробивался в душе поэта родник веры предков – веры православной.
Открывает книгу стихотворение «Меня крестил наш каргопольский поп…», написанное в 1981 году. Тому, что оно стоит первым, две причины: это и самое раннее из вошедших в сборник стихотворений, и завязка лирического сюжета, ибо говорится в нём о рождении православного христианина – о святом крещении. Двадцатисемилетний поэт вспоминает о событии, которое произошло за двадцать лет до этого, в самом начале шестидесятых годов, вспоминает скорее с улыбкой, даже иронично, не как о самом важном моменте своей жизни, а едва ли не как о забавном случае, нелепом казусе. В те годы большинством советских людей религиозность воспринималась как свидетельство крайней отсталости, невежества человека, а религия – как дремучее, чуть ли не первобытное мировоззрение, невозможное в эпоху освоения космоса. В такой атмосфере наше поколение начинало свой жизненный путь. Крестивший деревенского мальчишку каргопольский священник мог оказаться, по замыслу Хрущёва, тем последним попом, которого он обещал вскоре показать жителям СССР – страны победившего атеизма. А создавалось стихотворение во времена весьма скептические, даже циничные… Но что-то в этой незатейливой стихотворной зарисовке, несмотря на её облегчённость, есть такое, что позволяет ощутить спрятанное за усмешкой волнение, ностальгическую тоску, прорывающуюся в заключительных строчках: «…А мне – воспоминания из сказки! – / Носил гостинцы крёстный мой отец / На Рождество Христово и на Пасху». И понимаешь, что это ностальгия не только по детству, но и по тем временам, по тому православному укладу жизни, по той «сказке», отголоски которых сохранились в обычае дарить подарки близким на величайшие христианские праздники, даже когда сами праздники уже не отмечались.
Спустя многие годы Александр Росков вспомнит многое из детских и отроческих впечатлений, навсегда запавших в душу: и то, как поразился он при виде старухи, крестящейся на обезглавленный храм, и как неизменно приносили они, несентиментальные деревенские мальчишки, полевые цветы к подножью Распятия – креста, стоявшего возле родника-иордани, и как восхищало его иконописное «небо» в деревенском храме, превращённом в склад. Вспомнит и осознает: «…дедов и прадедов вера / исподволь в нас таилась», поверит: к нему, «в глуши сосновой выросшем мальчишке», «спускался с неба тихий ангел». Но это осознание придёт позже.
А в стихотворениях первой половины восьмидесятых годов отражается стремление увидеть прежнюю, не безбожную жизнь родины сердечными очами, и эта жизнь предстаёт как правильная, потребная русской душе, но кажущаяся бесконечно далёкой, ушедшей навсегда, безвозвратно. Но всё-таки в русском пейзаже, в облике русских деревень и древних городков, остающемся, несмотря на все социальные катаклизмы, почти неизменным многие века, тревожит душу и навеки запечатлевается в ней то незатейливое и до щемящей боли дорогое, что неотделимо от веры, избранной предками:
Древний храм над старинным погостом.
Листопадная тихая грусть.
Мягкий свет надмогильной берёсты.
Под надгробьями спящая Русь.
 
Далеко, как до Господа Бога,
До истоков её, до начал,
До крещенья, до первых острогов,
До монгольского злого бича.
 
До её колокольного звона –
Он умолк, растворился в веках.
Но над Русью – всё те же вороны,
И всё те же над ней облака.
 
Та же тишь. Всё по-русски и просто:
Меж могил золотые листы,
И берёзы, и храм над погостом,
И глядящие с храма кресты.
(1982)
 
И всё чаще возникает боль-тоска, горькое сожаление «о славных, далёких, бесследно ушедших веках», ибо в настоящем –
Не движутся к храму пасхальные ясные гости,
большая дорога к нему не ведёт, не бежит.
Вороны терзают крестовые старые кости,
да ржавая жесть на боках куполов дребезжит.
 
В стихотворениях конца 1980-х – начала 1990-х годов появляются мотивы вины и скорби, сердечной боли, которую вызывает вид поруганных храмов, и одновременно – мотив радостного удивления, вызванного откликом души на услышанный ею зов. Оказалось – не «растворился в веках», не умолк навсегда колокольный звон на Руси, вновь созывает звонарь людей в храм. Радостно встречает поэт приметы нового времени, восстановление разорванной связи времён и надежду на возвращение блудных детей – и себя в их числе – к своему Отцу Небесному:
 
И в осеннем лесу, жёлто-красном, прощально зелёном,
Провожая глазами летящий с берёзы листок,
Изумлённо застыть, услыхав колокольные звоны,
И под сердце своё незнакомый впустить холодок.
 
И пойти, не дыша, этим звукам гудящим навстречу,
Разгребая ногами прощальный покров сентября,
И узреть пред собой колокольни могучие плечи,
Купола, и кресты, и верёвки в руках звонаря.
 
С визгом шли по Руси, всё корёжа, Батыевы рати…
Но такое ли знал просвещённый, изломанный век?
Сколько храмов снесли наши деды – Бытыи в квадрате,
Далеко превзойдя пресловутый монгольский набег.
 
Отчего же тогда нам, в безверии выросшим внукам,
Изначально дана тяга к издревле русским местам,
И священный восторг перед медным волнующим звуком,
И святая любовь к православным высоким крестам?
 
Нам всё это – дано… А пока, не в бездонную яму –
В тонкостенный сосуд опуская свои пятаки,
Я читаю на нём: «НА РЕМОНТ И СТРОИТЕЛЬСТВО ХРАМА».
И светлеет душа от значения этой строки…
(1989)
 
Лирический герой Роскова обретает веру вместе с Россией, и это закономерно. В горе, в скорби чаще всего приходит человек к Богу. И народ – тоже. Когда жизнь русского человека стала почти невыносимой, когда обескровленная страна оказалась на краю гибели, когда грянул гром, мужик перекрестился. Возвращаются «из безбожной мглы», с запылённых чердаков в передние углы русских изб иконы.
Они темнее стали вдвое…
Но я отметить не боюсь:
то есть пришествие второе
Христа на гибнущую Русь.
 
В 1990-е годы в стихах Роскова очень много боли – боли за обманутых русских крестьян, брошенных новой властью умирать «посредине горя и разрухи», за гибнущую, исчезающую с лица земли деревню. Но эта боль утишается крепнущей верой в то, что жизнь человека и всего человечества имеет не только горизонтальное, но и вертикальное измерение, что суд Божий, воскресение мертвых и жизнь будущего века – не пустые слова, что все беды и скорби наши здесь, на земле, временны, а душа – бессмертна.
Начало нового века ознаменовано рождением в творчестве Александра Роскова нового жанра – «монастырских», «паломнических» циклов. Монастыри (а чаще – их руины), возвращённые в конце ХХ столетия церкви, постепенно восстанавливались, возобновляли монашескую жизнь, вновь становились тем, чем и были на протяжении многих столетий, – светочами веры, и к этому свету потянулось взыскующее сердце. Первым – в 2000 году – появился цикл, посвященный Артемиево-Веркольской обители и давший впоследствии название рецензируемому сборнику – «А мне – далёкий монастырь», а в 2008 – «Дивеево» и «Стихи из дальней обители» (о паломничестве в Псково-Печерский монастырь). Кроме больших циклов в последние годы Александром Росковым создано немало отдельных стихотворений, отразивших впечатления о других древних обителях, – Новоафонском монастыре на берегу Чёрного моря, московских Донском, Покровском, Новодевичьем, знаменитом Святогорском – месте упокоения Пушкина. В этих «паломнических» циклах и стихотворениях поэт нашёл очень точный и, я бы сказала, целомудренный ракурс: он почти не говорит о своём духовном состоянии, но очень подробно, до малейших деталей, описывает всё увиденное им, все обстоятельства, события, произошедшие во время поездки. Поэт словно не в силах до конца поверить, что это действительно стало возможным – побывать в обителях, о которых столько слышал, читал, и которые ещё каких-то двадцать лет назад казались ему, как и большинству современников, навсегда оставшимися в безвозвратно ушедшем прошлом. И он скрупулёзно, бережно, благоговейно запечатлевает и канавку Пресвятой Богородицы в Дивеево, и источник преподобного Серафима Саровского, и раку с его святыми мощами, и монастырские долгие службы, и крестный ход на поля Псково-Печерской обители, и знаменитые пещеры, и общую трапезу… Тщательность и подробность описаний позволяет читателю тоже ощутить себя паломником, пройти вместе с автором – шаг за шагом – эти ведущие к храму и к Богу дороги. Точнее, паломничество становится для поэта, а с его помощью, хочется надеяться, и для читателя, путём к Богу, к России и к себе. Это возвращение в прошлое России, обращение к Святой Руси, а порой и ещё глубже, к самым истокам христианства – одновременно и взгляд в будущее, взгляд с надеждой: «И лежит перед нами Россия – / та, которую мы обретём», – написал Александр Росков ещё в первом из своих «монастырских» циклов. А когда читаешь стихотворения, вышедшие из-под его пера в последние годы, убеждаешься: истинную Россию, Русь Святую, хранящую веру православную, поэт обрёл – в своей душе и в пробуждающихся от летаргического забвения душах соотечественников.

«« назад