Зуев А.Н. Течение времени

Об Александре Зуеве и его книгах

     Русская земля так щедра на таланты, так изобилует ими, что мы зачастую знаем плохо, а порой попросту не знаем многих значительных художников, писателей, музыкантов, даже если они наши земляки. Так, имя выдающегося русского писателя, уроженца Архангельского Севера Александра Никаноровича Зуева (1896 – 1965) сегодня помнят, наверное, немногие. Последний раз сборник его произведений выходил в издательстве «Советский писатель» в 1970 году. Лишь журнал «Двина» в 2005 и 2006 годах публиковал на своих страницах ранее не издававшиеся произведения Зуева. А между тем это славное имя, заслуживающее того, чтобы быть вписанным в историю русской литературы ХХ века, а среди писателей-северян занять место рядом с именами Бориса Шергина, Степана Писахова, Алексея Чапыгина…
     Главную тему творчества Александра Зуева точно и ёмко сформулировал писатель Сергей Баруздин: «русский человек на революционном переломе. Здесь важно всё – и слово “русский”, поскольку А.Н.Зуев прекрасно показывает в своих повестях и рассказах душу и характер именно русского человека… и слово “революционный”, ибо именно революция в своём развитии на разных этапах, нарисованных писателем, формировала и раскрывала существо людей, ставших его персонажами».
     Эти слова можно отнести и к самому Александру Зуеву. О его многотрудной и насыщенной жизни можно говорить как о воплощении в судьбе отдельного человека судьбы страны, драматической истории России ХХ века. Его биография поистине была биографией века. Детство в патриархальной северной глубинке, традиционное православное воспитание, учёба в духовной семинарии, фронт Первой мировой, симпатия к большевикам, концлагерь на Мудьюге, годы работы в газете «Правда», плодотворная творческая деятельность, годы советских лагерей и ссылки, возвращение в литературу, работа в журнале «Дружба народов»...
     Александр Никанорович Зуев родился 20 декабря 1895 года (по новому стилю – 2 января 1896 года) в селе Паденьга Шенкурского уезда Архангельской губернии, в семье приходского священника. Все его известные предки как по материнской линии (от прапрапрадеда Ивана Григорьевича Прялухина, служившего священником в Пинежском уезде, до деда Александра Ивановича Прялухина, протоиерея, священника Шенкурского женского монастыря), так и по линии отца, а также их многочисленные родственники и свойственники были священно- и церковнослужителями . Отец будущего писателя Никанор Александрович до принятия сана учительствовал. Поначалу учительницей работала и мать – Мария Александровна, но затем она полностью посвятила себя семье, воспитанию и обучению шестерых детей.
     На Важской земле прошло детство Александра Зуева, здесь он окончил начальную школу. Он рано осиротел: отец умер молодым, в 1904 году. В 1906 году семья переехала в Шенкурск, а Саша Зуев отправился учиться в Архангельск, где, по семейной традиции, окончил сначала духовное училище, а затем, в 1916 году, и Архангельскую духовную семинарию. Каникулы он неизменно проводил в Шенкурске. Красота северной природы, незабываемый сосновый аромат напоённых солнцем шенкурских боров, уют тихого провинциального городка, рыбалка с друзьями, музыкальные вечера, которые устраивала Мария Александровна, и, конечно, чтение любимых книг из большой родительской библиотеки – простые радости отроческих лет. В Шенкурске во время каникул познакомился Александр Зуев и со своей будущей женой – архангелогородкой Марией Шмаковой, ученицей Мариинской гимназии.
     Александр Зуев был натурой богато и разносторонне одаренной, и эти дарования проявились еще в юные годы: он играл на фисгармонии, пел в церковном хоре, рисовал, увлекался резьбой по дереву, лепкой из глины. Наверное, живи он в иную эпоху, его многочисленные таланты раскрылись бы и развились как-то иначе, может быть, более полно. Но пора отрочества и ранней юности Александра Зуева пришлась на предгрозовое время, сулившее, по слову Александра Блока, «неслыханные перемены, невиданные мятежи», на время, когда в стране неуклонно назревала революционная ситуация. И дух времени, конечно, не обошел стороной и Архангельскую землю. В предреволюционном Архангельске вели пропагандистскую деятельность различные политические партии: кадеты, эсеры, меньшевики и большевики. Биограф Александра Зуева Т.П.Сычева утверждает, что «уже во время занятий на старших курсах семинарии будущий писатель начинает интересоваться политической и литературной жизнью в Архангельске, знакомится с революционной молодёжью». Сам Зуев общественную атмосферу в измученной войной России впоследствии характеризовал так: «В жизнь вошёл я в то сумеречное время, когда серый ‘‘защитный’’ цвет уже вызывал отвращение, когда воздух мертво застыл в предчувствии неминуемых гроз».
     Состояние кризиса охватило все сферы общественной жизни, в том числе и религиозную. Подобно многим молодым людям его поколения, не исключая и представителей иерейских родов, Александр Зуев (как это явствует из его произведений), почувствовав себя достаточно образованным и передовым, стал воспринимать веру отцов как изживший себя анахронизм, как проявление «темноты» и невежества. Мы не считаем себя вправе гадать о том, стал ли Зуев атеистом «всерьез и надолго», или период юношеского нигилизма сменился после перенесённых им испытаний временем взыскания Бога. Несомненно лишь то, что юному Александру Зуеву были близки антирелигиозные настроения, преобладавшие в пору его молодости среди «свободомыслящих» интеллигентов и революционно настроенной части рабочих.
     Продолжить образование Александр Зуев попытался в только что созданном Пермском университете (точнее – в Пермском отделении Петроградского университета), на историко-филологический факультет которого поступил сразу же после окончания семинарии в 1916 году. Выбор факультета был обусловлен любовью и интересом Александра Зуева к литературе, в которой он уже и сам к тому времени пробовал свои силы. В газете «Пермская жизнь» были опубликованы первые его рассказы, объединённые антивоенной тематикой: «Тёмная сила», «Митенька Невзоров», «Из жизни». Позднее Александр Никанорович писал: «Война, собственно, и толкнула меня на писательскую дорогу, хотелось выразить свое отношение к ней».
     Студентом университета Зуеву довелось побыть совсем недолго: в декабре 1916 года его призвали в армию. После строевой подготовки в Саратове и ускоренного курса обучения младших офицеров в Киевском военном училище прапорщик Александр Зуев попадает на Западный фронт. Здесь ещё шли бои, но солдаты уже были охвачены антивоенными настроениями, массовым стало дезертирство.
     Много позже, в 1934 году, Александр Зуев, к тому времени уверенно заявивший о себе как о самобытном писателе, опубликует повесть «Мир подписан», действие которой происходит во время Первой мировой войны и которая, по его собственному признанию, «в значительной степени является автобиографичной и точно отражает события тех дней». В 1965 году, незадолго до смерти, Зуев диктовал жене своего рода комментарии, касающиеся основных его произведений. О документальной и автобиографической основе повести «Мир подписан» он говорит так: «Автор был прямым участником революционных событий на фронте. Двадцатилетним прапорщиком 112-го Уральского пехотного полка он был послан на фронт перед наступательными действиями, предпринятыми главковерхом Керенским и окончившимися катастрофой. Настроения на фронте после этого начали быстро леветь, по всему фронту разливались митинги, солдатская масса требовала заключения мира и роспуска по домам. Весь этот процесс происходил на глазах автора и оказал на него решающее влияние».
     Главный герой повести «Мир подписан» – вчерашний гимназист, племянник полковника, «состоящий при канцелярии штаба вольноопределяющийся Мариев», которого в штабе прозвали Маришей «за девичье лилейное лицо и певучий голос», конечно, не может быть назван автобиографическим героем Александра Зуева: их социальное происхождение и биографии различны. Но при этом, поскольку чувства и мысли именно этого персонажи оказываются в центре внимания автора, именно его глазами увидены все описанные в ней события, можно предположить, что внутренне, психологически Мариша, впечатлительный, ранимый, застенчивый, тонко чувствующий, близок писателю и его можно охарактеризовать как героя автопсихологического.
     Печатался Александр Зуев и во фронтовых газетах, во всяком случае, известен его небольшой аллегорический рассказ «За тенью облака», опубликованный в газете, которая издавалась штабом 28-й пехотной дивизии. Этот рассказ представляет собой притчу: пророк Илия обличает перед Богом людские беззакония, с болью и гневом говорит о том, что «брат восстал на брата, сын поднял руку на отца», что люди воздвигли жертвенник богу войны и «смрадный дым их стелется над землёй», что они затемнили свет Божий в душах своих «и не различают уже, что доброе и что злое». Илия и Василий Блаженный, подтвердивший правоту пророка, призывают Господа наказать погрязшее в пороках человечество, попирающее святыни. Но Бог молча призывает их взглянуть на землю, на ту землю, какою она станет в будущем, и взорам святых открывается идиллическая картина: «Там, на далёкой земле, уже опускался летний вечер. Благодатной прохладой дышала освежённая дождём земная кора. Закатное солнце заливало всё розовым светом. Очарованными глазами смотрели туда Илия и Василий. И видели они пахаря, идущего за сохой по вспаханному полю. Чуть слышно доносилась его песня. Это была песня мира и благословения. Она простыми словами говорила, что радостен труд, что хороша жизнь, когда люди братья».
     Этот юношеский рассказ Александра Зуева проникнут верой в будущее, которое видится ему царством света, прекрасным и благословенным. Может быть, не заслуживала бы эта проба неопытного пера особого внимания, если бы не раскрывались в ней со всей определённостью юношеские идеалы будущего писателя. Рассказ свидетельствует, во-первых, о том, что в революционном 1917 году Зуев оставался человеком религиозным: вера в счастливое будущее человечества сочетается у него с верой в то, что создать это будущее человек сможет только с Божьей помощью и только оставаясь верным Богу и следуя Божьим заповедям. Во-вторых, автору явно дорог крестьянский земледельческий мир, жизнь в согласии с природой и в соответствии с её законами; он вовсе не является певцом технического прогресса, сторонником бурного развития промышленности. Напротив, скорее эти тенденции его тревожат.
     О том, что это так, говорит другое дореволюционное произведение Зуева – очерк «По Северной Двине» (опубликован наряду с первыми его рассказами в 1916 году в газете «Пермская жизнь»). Думаю, что этот ранний, впоследствии не переиздававшийся очерк вызовет интерес современных читателей, поскольку он насыщен яркими подробностями, воссоздающими колорит эпохи, живописующими северодвинские пейзажи и характеризующими традиционный уклад жизни жителей Двинской земли. Любуясь бесконечными заливными полями левобережья и густыми сосновыми лесами, покрывающими высокий правый берег Северной Двины, автор восклицает: «Богатый, непочатый край! Твоё богатство ещё не оценено как следует». Но он вовсе не мечтает о том, чтобы эти богатства поскорее были освоены, ибо предвидит, что народу это не принесёт благоденствия, а природу изуродует: «Не добралась ещё до тебя жадность человеческая… Придут некогда новые “ушкуйники”, по-новому, накрепко, будут завоёвывать твои угодья. К этому высокому ясному небу протянутся фабричные трубы, будут коптить, коптить… А застенчивые северные девушки, по зову фабричного гудка, пойдут работать за “подённые”…»
     И впоследствии, при всех изменениях, которые будет претерпевать его мировоззрение, Зуев навсегда сохранит любовь к патриархальной старине, к традициям народной жизни, к девственной природе, к сформированному этим укладом и этой природой русскому корневому народу – любовь к России, Руси.
     После Февральской революции в армии стали создаваться солдатские комитеты – от ротных до полковых. Прапорщик Зуев был избран членом революционного комитета дивизии, а после Октябрьского переворота стал его председателем. Видимо, именно на фронте неопределённо-бунтарские настроения, характерные для учащейся молодежи 1910-х годов, сменяются у Зуева симпатией к большевикам. Характерно, что и герои его ранних повестей «Смута» и «Тайбола» революционизировались именно на войне, вернувшись с неё «изрядно обстругавшимися».
     Вернувшись в 1918 году в Архангельск, Зуев до захвата города интервентами работал секретарём редакции губернских «Известий Архангельского Совета рабочих и крестьянских депутатов», где публиковались его статьи, очерки, рассказы, стихи, фельетоны, рецензии под разными псевдонимами (Е. Анзуф, Узнаев, А.З., Анфим Златокудрый, Чужбинин). Стал он также организатором и одним из наиболее активных авторов сатирической газеты «Мухобой». Газетная деятельность увлекла Александра Никаноровича и определила выбор профессии: журналистика, а позже редакторская работа, наряду с писательством, станут главным делом его жизни.
     Архангельский период жизни Александра Зуева обогатил его и знакомством с тогда совсем ещё юными Борисом Шергиным, Степаном Писаховым, Ильёй Бражниным, Иваном Молчановым, а также с приезжавшим в Архангельск к ссыльному отцу Леонидом Леоновым.
     Зуев пытается продолжить учёбу – восстанавливается в Пермском университете, но уехать в Пермь не успевает: его планы нарушила начавшаяся интервенция. Осенью 1918 года Александр Зуев был арестован английской разведкой за «пропаганду большевизма» и заключён сначала в Архангельскую губернскую тюрьму, а затем отправлен на остров Мудьюг, который стал первым на Севере концлагерем для военнопленных, а по существу – каторжной тюрьмой, находившейся в полном распоряжении союзной контрразведки. «Интервенты завезли к нам последнюю “новинку” с Запада, – с горькой иронией писал спустя годы Зуев, – концентрационные лагеря для военнопленных. Это были тюрьмы с военно-каторжным, голодным режимом, вполне удобные для внесудебной расправы». Как отмечает историк В.И. Голдин, «белогвардейская администрация установила жестокий режим содержания заключённых: минимум пищи, максимум работы, полная антисанитария, холод. Выбор наказаний за нарушение тюремного режима был невелик: смертная казнь или заключение во французской плавучей тюрьме; вскоре в лагере был устроен ледниковый карцер, в котором погибли или стали инвалидами многие узники».
     Впоследствии о том, что ему довелось пережить на Мудьюге, Зуев рассказал в повести (или, точнее, цикле очерков) «Остров смерти», позднее переиздававшейся под названием «Свист крыльев». В сборнике, который читатель держит в руках, помещён также очерк «Остров Мудьюг» – воспоминания писателя о месяцах, проведённых в каторжном лагере. В написанной в 1928 году автобиографии Зуев, вспоминая об «острове смерти», скажет: «Мне кажется, я видел пределы человеческой свирепости, знаю пределы человеческого унижения». Он ошибался. Это ещё были не пределы. Впереди его ждал ГУЛАГ…
     После освобождения и последовавшего вскоре изгнания интервентов Александр Зуев продолжил активную пропагандистскую и журналистскую деятельность, вернувшись в редакцию архангельских «Известий», на страницах которых вновь публикуются его статьи и фельетоны. Кроме того, печатался он и в газетах «Возрождение Севера» и «Волна», в коллективных сборниках.
     1920 год ознаменовался рядом важных событий в жизни молодого журналиста и начинающего писателя: он становится заведующим губернским отделением Российского телеграфного агентства (РОСТА), организует при редакции газеты «Известия» литературный кружок «Полярная весна», занимается в литературной студии Пролеткульта.
     В том же 1920 году в Архангельске вышла первая небольшая книга Александра Зуева – «Химеры», представлявшая собой отдельное издание одноимённого рассказа. В этом произведении, как и в других ранних рассказах Зуева, ощутимо влияние модернизма: экспрессионизма необычайно популярного в предреволюционное десятилетие Леонида Андреева и символизма, оказавшего воздействие на всё развитие литературы ХХ века. Не случайно эпиграфом к «Химерам» молодой писатель взял слова мэтра символизма Валерия Брюсова: «Пусть падает в провал кровавый / Строенье шаткое венков… / Пусть, пусть, – из огненной купели / Преображённым выйдет мир!». В основу сюжета рассказа было положено реальное событие Первой мировой войны, о котором сообщала пресса: гибель звонаря знаменитого Реймсского собора, загоревшегося в результате обстрела его немцами. Газеты писали о том, что звонарь не переставал бить в набат, пока пламя не охватило его. Условно-аллегорический характер образности этого рассказа даёт возможность предлагать различные его интерпретации. Так, в «Слове от редколлегии», предваряющем первую публикацию «Химер», говорилось о том, что образы рассказа «вырастают в величественный символ, олицетворяющий борьбу восставшего пролетариата против вековых угнетателей, которые неизбежно погибнут в пламени ими же вызванной стихии». А современный исследователь Юрий Дюжев, отмечая, что «такое предисловие потребовалось, чтобы объяснить “революционному” читателю, почему столь экзотическая история стала объектом писательского интереса», убеждён, что ни о какой борьбе пролетариата Зуев, создавая этот рассказ, и не помышлял. «Героический образ далёкого звонаря, – пишет Ю.И. Дюжев, – был для него антитезой тусклой и серой советской действительности».
     Впрочем, смысл аллегорических образов этого рассказа довольно прозрачен: в пожаре войны, которая постепенно разгорается в пламя революции, призваны погибнуть прежде всего «химеры» старого мира, то есть все отвратительные человеческие пороки.
     Осенью 1920 года писатель отправляется в составе фольклорной экспедиции, организованной Народным комиссариатом просвещения, в деревни, расположенные по рекам Кулою, Сояне, Пинеге. Зуев не только записывает восхищавшие его былины, духовные стихи, песни, сказки, загадки, заговоры, поверья, частушки, но и делает множество зарисовок. Им была создана целая серия рисунков: портреты сказителей, северные пейзажи, памятники деревянного зодчества. Эти рисунки затем были использованы художником Л.С. Хижинским при иллюстрировании книги О.Э. Озаровской «Пятиречье», ставшей результатом её поездок на Север и вышедшей в 1931 году в Ленинграде.
     В очерке «Путешествие на Север», вспоминая об этой экспедиции, во время которой он, в частности, познакомился со знаменитой пинежской сказительницей Марьей Дмитриевной Кривополеновой, Александр Никанорович писал: «Впечатления от той поездки навсегда отложились в моей памяти. Казалось, мы прошли по живым следам былинных калик и весёлых скоморохов. В ушах наших – пускай отдалённым эхом – прозвучала громогласная старина. Мы чувствовали древнюю Русь в величественных распевах былин и стихов, в мерных ритмах сказа, в ярко-образном народном говоре. Нам повествовали о ней последние “живые свидетели”. С уважением смотрели мы на убелённых сединами народных певцов и певиц. Бережно донесли они до наших дней остатки великого народного искусства, в огромной степени обогатившего наш язык, литературу, живопись, музыку и науку о Древней Руси. Из этого могучего источника черпали вдохновение Пушкин и Лермонтов, композиторы Римский-Корсаков и Бородин, художники Васнецов и Врубель, и многие-многие другие».
     Александр Зуев продолжил традиции своих великих предшественников и вслед за ними также обращался к поэтическому наследию русского народа. Эта экспедиция и знакомство с богатейшим северным фольклором, с талантливыми сказителями и певцами, а также с преданными и глубокими его ценителями, в первую очередь, с Ольгой Эрастовной Озаровской, возглавлявшей экспедицию, на всю жизнь обогатили Александра Зуева, обусловили его стойкий интерес к фольклору и, в целом, к богатствам традиционной народной культуры. Воспоминания об этой поездке позднее отразились не только в очерке «Путешествие на Север», но и в обработанных автором записях рассказов крестьян, объединённых им в сказовый цикл «По старым памятям». Ощутимо его обращение к фольклорным традициям в повестях «Тайбола», «Пустой берег», «Повесть о старом Зимуе» и, конечно, в опытах создания собственных произведений на фольклорной основе (поэма «Скоморохи – люди не простые», «Савва Плотник» и др.).
     На протяжении всей своей жизни Александр Никанорович выступал в защиту памятников старины, памятников отечественной истории и культуры. Он понимал и тонко чувствовал красоту древних храмов, икон, рукописных книг, произведений народного прикладного искусства. Из экспедиции по северным рекам Зуев привёз более десяти рукописных книг, часть которых передал известному фольклористу Б.М.Соколову, а другую, большую, часть – директору Литературного музея в Москве В.Д. Бонч-Бруевичу. Впоследствии Зуев спасал от уничтожения рукописные книги во всех уголках страны, где ему доводилась побывать, отыскивая их «в старых бумагах среди чердачного хлама, на складах бумажного утильсырья или на базарных прилавках», как он вспоминал в неопубликованной заметке «Из моих находок».
     Ценил Александр Зуев и профессиональное искусство, причём хорошо разбирался в нём, неслучайно он входил в Музейную комиссию, созданную Архангельским губернским отделом народного образования. В начале 1922 года ему было поручено вести переговоры с Государственным музейным фондом, чтобы из Москвы в Архангельск была передана коллекция картин «русской и иностранной живописи, характеризующих старую академическую школу и новейшие направления в искусстве». Эта коллекция наряду с собранием картин, «реквизированных революцией в особняках местной буржуазии», должна была составить ядро Архангельской картинной галереи.
     Бережное и любовное отношение Александра Зуева к культурному наследию принципиально отличалось от позиции деятелей Пролеткульта, утверждавших, что пролетариат должен создавать принципиально новое искусство без всякой опоры на традицию, и устами поэта Владимира Кириллова призывавших: «Во имя нашего завтра сожжём Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы». Наверное, члены архангельской студии Пролеткульта были не столь радикальны, как их московские коллеги. Во всяком случае, Александр Никанорович счёл для себя возможным сотрудничать с ними: участвовал в качестве члена редколлегии в подготовке первого сборника Архангельского Пролеткульта «Цветы труда», выступал на литературных вечерах в пролеткультовской студии.
     В 1921 году архангельские литераторы издали литературный сборник в пользу голодающих Поволжья «Последний из царей» (видимо, название отсылало к пьесе Леонида Андреева «Царь-голод»). В этом сборнике помещены три этюда Александра Зуева, объединённые общим названием «Человек победит». В этих этюдах, озаглавленных «В 1921 году», «В 1950 году», «В 2000 году», молодой писатель изображает этапы созидания человеком нового, идеального общества. В зуевской утопии, заставляющей вспомнить и «электротехническую» фантастику Андрея Платонова, и «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» Александра Чаянова, человек овладевает природными стихиями, окончательно покоряет природу и беспечально и безбедно царствует на земле. Характерно, что как и в раннем аллегорическом рассказе «За тенью облака», в этюдах «Человек победит» Зуев видит совершенное общество будущего крестьянской страной.
     Но уже на заре советской власти Зуев увидел намного раньше многих, что происходит постепенная подмена власти народа властью бюрократа. Сюжет его рассказа «Как Ерёма бюрократизм искоренял» выходит за рамки фельетонного обличения чиновничьих проволочек и звучит предостережением о той серьёзной опасности, которая таится в бюрократии как таковой. Неслучайно сюжет этот в чём-то напоминает «Усомнившегося Макара» Андрея Платонова.
     В январе 1922 года Зуев переезжает в Москву и становится сотрудником главной газеты страны – «Правды». Несколько лет он работал помощником секретаря редакции под непосредственным руководством сестры Ленина – Марии Ильиничны Ульяновой, был разъездным корреспондентом «Правды», заведовал отделами «Рабочая жизнь», «Калёным пером», «Театр и искусство», два года проработал редактором журнала «Рабочий корреспондент».
     С 1922-го по 1929-й год в газете «Правда» были опубликованы сотни написанных Александром Зуевым статей, очерков, репортажей, заметок, некоторые из них – с авторскими иллюстрациями. Печатался он – уже как писатель – и в журналах «Молодая гвардия», «Красная новь», «Новый мир», в альманахе «Перевал», архангельских литературных альманахах «Звезда Севера» и «Багряные льды». Эти годы Александр Зуев впоследствии называл самыми счастливыми годами своей жизни. Богатство и разнообразие впечатлений, любимая и интересная работа, встречи и общение с выдающимися людьми, вера в свои творческие силы – всё это придавало жизни полноту, делало её яркой, насыщенной. В качестве корреспондента Зуеву довелось объездить практически всю Россию: свои репортажи и очерки посылал он в редакцию и из Туркестана, и из Петрограда, и с открытия Каширской электростанции, и из родного Архангельска (куда он был направлен для участия в проводке каравана судов из Белого моря в Чёрное).
     В 1922 году в журнале «Красная новь» была опубликована повесть Александра Зуева «Смута» (до этого главы из неё печатались в четырёх номерах архангельской газеты «Возрождение Севера» в 1919 году; в 1924-м повесть вышла отдельным изданием в московском издательстве «Круг» и в Екатеринбурге), рассказывающая о борьбе сельского активиста с местным священником. Именно с этой повести начинается «настоящий Зуев»: писатель находит свой материал, отказывается от условно-аллегорических форм изображения и надрывного экспрессивного пафоса, с заоблачных высот причудливой колокольни чужедальнего готического собора спускается на родную землю.
     «Смута» написана свободной и уверенной рукой, при этом чувствуется и мастерство прозаика, и его молодость, творческая смелость. Название повести очень точно отражает проблематику не только этого произведения, но и всего творчества писателя 1920-х – начала 1930-х годов: столкновение старого, привычного, казавшегося незыблемым уклада и новых форм жизни, ещё только становящихся, созидаемых, отыскиваемых на ощупь, интуитивно. Смута – это состояние общества, взбаламученного революцией; смута – это и внутреннее состояние героев Зуева, людей, оказавшихся на самом разломе русского мира, сдвиге тектонических плит русской жизни.
     Насыщая повесть, как и многие другие свои произведения, антиклерикальными мотивами, автор словно стремился выполнить собственную «безбожную пятилетку». Возможно, это объяснялось потребностью (как то было, например, у Горького) осмыслить смену «старого» мира «новым» как замену христианства «новой религией» – социализмом, утверждая истинность именно этой «религии». Неслучайно Николай Бердяев прозорливо заметил, что социализм пришёл на смену не капитализму, а христианству. То есть главной задачей деятелей Коминтерна было уничтожение православия и замена его религиозной верой в коммунизм и в человека, во имя которого это идеальное будущее созидается. Поэтому и главное противостояние проходило не по линии «богатые – бедные», «красные – белые», «помещики – крестьяне», «капиталисты – рабочие», то есть не по классовым признакам, не в социальной «горизонтали», а в духовно-нравственной «вертикали», в сфере сознания, в душах людей.
     Впрочем, возможно, Зуев так активно разрабатывал антиклерикальную тематику и стремился засвидетельствовать свою лояльность атеистической власти не в последнюю очередь из опасения, что ему припомнят и священническое происхождение, и духовную семинарию. И эти опасения, конечно, были не беспочвенными.
     Так или иначе, но повесть «Смута» получилась яркой, живой, выразительной. Не случайно опубликовавший повесть редактор «Красной нови» А.К. Воронский в письме к Ленину сообщал о том, что он «задался целью дать и “вывести” в свет группу молодых беллетристов» и в числе талантливых прозаиков наряду с Всеволодом Ивановым, Константином Фединым, Юрием Либединским, Николаем Никитиным назвал и Александра Зуева.
     Тем не менее, несмотря на столь высокие оценки, после 1924 года «Смута» не переиздавалась ни разу. И это совсем не случайно. Несомненно, по своим художественным достоинствам она заслуживала переиздания, но слишком многое в повести могло смутить партийных цензоров. Своей проблематикой и поэтикой «Смута» вписывается в контекст советской прозы начала 1920-х годов – прозы яркой, зачастую очень смелой, новаторской и по форме, и по содержанию. В эту раннюю послереволюционную пору писатели творили ещё свободно, в большей степени откликаясь на процессы, протекавшие в обществе, нежели на требования, предъявляемые к литературе государством. Одной из главных черт литературы этого периода является установка на то, чтобы стать выразительницей народного сознания, народного взгляда на революционные события. Писатели пытались сделать народ не только героем, но и подлинным творцом новой литературы и, конечно, творцом самой истории, поэтому насыщали свои произведения живой народной речью, стремились «дать слово» крестьянам, рабочим, солдатам, мастеровым. «Советский писатель начала 20-х годов хочет, чтобы голос героя из массы звучал в своём собственном качестве, не заглушаемый голосом автора, не заслоняемый привносимыми им взглядами и оценками», – отмечает литературовед Н.В. Драгомирецкая. И в повести Александра Зуева голоса героев-крестьян и их точка зрения на события оказываются в центре повествования, голос автора их не заглушает.
     Своеобразие повести не в последнюю очередь определяется тем, что её основной конфликт (очень распространённый в литературе тех лет) – между «отсталыми» крестьянами, не готовыми отказаться от веры отцов и освящённого этой верой быта, и безбожной властью в лице местных активистов – решён не в трагическом, драматическом или сатирическом, а в лирико-юмористическом ключе. Автор не осуждает и не высмеивает своих героев; в «Смуте», как и в опубликованной следом повести «Тайбола», чувствуется его бережное отношение к русскому крестьянину. Александр Зуев показал, как трудно, мучительно трудно людям жить по новым, кажущимся им дикими правилам: не отпевая умерших, не крестя младенцев, не венчая молодожёнов. В повести есть сцены, которые, несмотря на то, что задуманы они были, вероятно, как разоблачительные, призванные показать «дремучесть» религиозного сознания ещё не просвещённого новой идеологией крестьянства, воспринимаются, напротив, как доказательство истинности православной веры. Неотпетые покойники, которые «не находят своей душеньке спокою», привидевшиеся двум заплутавшим в лесу бабам, изображены так достоверно, что у читателя не остаётся сомнений в реальности произошедшего: «И вдруг загудело снова в лесу. Как горохом посыпало частым стуком.
     – Господи Иисусе! Гли-ко, девка!
     Посмотрели и обмерли. По дороге на мельницу вскачь неслись три телеги. На телегах белеется что-то… гробы! А ямщичают… они! Впереди на белой сидит – ноги свесил, старенький Михей. Вон, как нахлястывает…»
     Никакого «разоблачения», материалистического объяснения этой сцены не последовало.
     Удивительно решена сцена бабьего бунта: вооружившиеся кочергами, ухватами и палками крестьянки собрались перед избой, в которой располагался волостной совет, и потребовали от председателя Власия Трошина вернуть в деревню изгнанного им священника. А когда тот отказался, обвинив «попа Симонова» в контрреволюционной агитации, бабы сталкивают его с крыльца. Но не палками стали вразумлять они Власия, а «приводить в чувство» крестным знамением и святой водой:
     «Потянулись руки и стали крестить председателя частыми мелкими крестиками. Крестили затылок, спину, даже ноги. И снова приговаривали вразумительно:
     – Што ты, Власеюшка, што-о ты! Христос с тобой!
     – Спрыснуть бы его надоть, – заботливо сказал чей-то голос».
     Щедро кропя председателя святой водой, чтобы отогнать от него бесовское наваждение, бабы приговаривали: «Приди ты в себя-то, христовенький! На поправку это тебе… водица святая!» Сегодня и вправду это отпадение от веры, которое произошло в России ещё до революции и во многом стало её причиной, воспринимается как помрачение. Помрачение, настигшее в ту пору многих, в том числе – и автора «Смуты».
     Ещё более значительным произведением молодого писателя стала повесть «Тайбола» (опубликованная сначала под названием «Тлен» в альманахе «Перевал» в 1927 году, а в последующих изданиях датированная 1924-м годом). Эта повесть, несомненно, – одно из лучших произведений Зуева. «Тайбола», как и абсолютное большинство произведений, написанных в России в двадцатые годы, посвящена революции, точнее – революционным преобразованиям. Писатель показывает, как революционная волна докатывается до самых отдалённых уголков России, разрушая сложившийся веками и казавшийся незыблемым уклад.
     Если прочитать повесть, ничего не зная о её авторе, то скорее можно предположить, что он скорбит, а не торжествует, видя крушение традиционных основ народной жизни. Повесть воспринимается так потому, что написана не с классовых или партийных, а с подлинно народных позиций. Никакой классовой ненависти сам автор не испытывает, им движет не ненависть, а любовь – любовь ко всему русскому народу, к России. Патриархальный мир северной деревни выписан Зуевым так красочно и показан таким изобильным, здоровым и ладным, что кажется сбывшейся мечтой о крестьянском земном рае – Беловодье:
     «На Шуньге народ на подбор, высок и крепок, хозяйки дородны, чистотелы и многочадны. У мужиков волос черен и густ, плехатых на деревне нет. <…> А скотина на Шуньге тоже на подбор, коровы по лету вымя чуть не по земле волочат и молоко дают густое, жирное, сладкое, с заливной сытой травы.
     Избы на Шуньге рубят из красного гладкого стояна – ему веку нет; <…> Дома все высокие, тёсом крытые, коноплёй конопаченные, тепло и по самой лютой зиме крепко держат. <…> Народ на Шуньге дружный, смирный, каждый ровняет свою жизнь по соседу.<…> …богомольны да строги очень, на каждом углу кресты срублены, у каждой околицы матерой – о восьми концах, о четыре тяжелые чурки крест стоит, – в крестах живут».
     В уста «первого старика» на Шуньге Епимаха Извекова вкладывает Зуев «древний стих про нищую братию», записанный им в фольклорной экспедиции и поразивший его своей древностью и красотой. Начинаясь словами «как вознёсся Господь на небо, / Тут зарыдала нищая братия», он завершается просьбой оставить обездоленным людям не золотую гору, не медовую реку (всё равно отымут их «купцы да бояра»), а
     «имя Божье да Господне:
     Будут они сыты и пьяны
     И от тёмной ночи будут крыты».
     «Верная Шуньга» предстаёт в начале повести воплощением лучших черт традиционного уклада русской патриархальной жизни, строящейся на вере в Бога и соблюдении Его заповедей.
     Не случайно критик А.Зонин в бдительном рапповском органе – журнале «На литературном посту» (1927, № 8), отметив, что «у молодого писателя сочный и богатый язык», а «самый материал – интересный», что «мужика Зуев знает и косность деревни показывает крепко», отказывается признать повесть «вполне удавшейся», поскольку, по его мнению, автор не провёл «свою идейную линию до конца». Критику не хватило в повести торжества «нового человека» над «старой деревней». Сюжет повести А.Зонин пересказывает и интерпретирует следующим образом: «Богобоец и бывший партизан Василий Петрович – председатель села Шуньги, вместе с Аврелычем, одиноким охотником, противопоставлен деревне как новая сила. Василий Петрович работал в городе пильщиком, он мечтает об использовании энергии порогов для мельницы, он строит планы обогащения округи привлечением в нее городской техники. Автор даёт его простым сильным человеком, но неожиданно комкает весь материал. В старой деревне новый человек бессилен. Неожиданно деятельность Василия Петровича завершается тем, что он убивает старого крестьянина Епимаху и сходит с ума. Получается, что «тлен живее нового», что он разрушает и погребает новое. Деревня погорела, но она отстроится и также будет управляться другими Епимахами. Так, может быть, и не думает А.Зуев, но такой выход напрашивается из его явно неудавшегося, да и неоправданного конца».
     Отвечая критику, Александр Зуев писал о том, что в повести он хотел показать «личную трагедию партизана, пришедшего в деревню на “мирно-организаторскую работу” с навыками времён военного коммунизма и потому кончившего катастрофой. <…> Он бесстрашно идёт из конфликта в конфликт, восстанавливает против себя деревню… и, подойдя логически к чёрному провалу, обессиленный и деморализованный, сдаётся во власть окружающей стихии».
     Но объективно созданная писателем картина оказалась значительнее и глубже и свидетельствовала не о «личной трагедии» председателя, насильно насаждавшего советскую власть в патриархальной деревне, а о трагедии всего русского народа, о драматизме русской истории, русской судьбы…
     Юрий Дюжев осмыслил авторскую позицию в «Тайболе» так: «…не сводить всю историю духовной и общественной жизни России к противоборству “чистых” и “нечистых”, “своих” и “чужих”, не упираться в религиозную или партийную идею, а прочувствовать историческую миссию русского народа, находя радость в любви к отечеству».
     Сюжет повести – цепь разрушений, нарастание мотива гибели. Эти разрушения начинаются с богохульства, со святотатства, то есть с сотрясания самых основ мироустройства. Сначала упоминается о том, что в соседней деревне парень, вернувшийся «с учения» из города, заявляет, что Бога нет, и в качестве доказательства («вот их всех буду ругать – пускай с этого дерева меня свалят») начинает поносить последними словами Господа, Богородицу и Николая Угодника. Следом уже в самой Шуньге, которая всегда была «крепка в вере и к церкви прилежна», председатель обидел приглашённого сельчанами священника. Страшное прозвище Василь Петровича – «богобоец» – было дано ему за то, что он « в девятнадцатом году Бога убил» – расстрелял «благословенный старописанный образ», чудотворную икону Спаса, принадлежавшую его матери. Оказалось – достаточно поколебать основы, чтобы сразу, лавинообразно, обрушились беды, начались насилия и убийства.
     Василий Петрович убивает колдуна Балясу, которого вслед за священником позвали в деревню жители Шуньги, чтобы он прочитал «заклятья на волка и на медведя». Председатель скрывает от односельчан, что совершил убийство: застрелив Балясу, он сбрасывает тело в стремительную порожистую реку Глядунь. Как пишет Юрий Дюжев, «в схватке с “потемью” Василь Петрович переступает нормы нравственности. Его линия жизни тяжко ломается у Глядуни. Проявленная им жестокость рождает ответную ненависть в деревенской среде. Обе стороны действуют, не щадя противника». Деревня отказывается считать народной такую власть, при которой «один супротив всех хочет сделать». Свободолюбивые северные крестьяне, не привыкшие к тому, чтобы им навязывали чужую волю, постановили: «Власть должна быть наша во всём. Как положим – так и делай. Как поставим – так и сполняй». Старожилы Шуньги воспринимают стремление молодых перевернуть мир с ног на голову как проявление их неразумности, незрелости, утраты традиций. Епимах говорит, выражая общее мнение старших односельчан: «Мы Шуньгу строили, не они. Нами и стоять будет!»
     Конфликт обостряется, ощущение тревоги и предчувствие гибели ладного и привычного мира нарастают. И плач баб, узнавших о гибели Баляса, приобретает символическое звучание – не только старого колдуна оплакивают они, а и всю прежнюю уходящую жизнь: «Ох ты, горе-горюшко, ты откуда нашло, почто накатилося?..»
     В финале повести, являющемся одновременно и кульминацией, и развязкой, пожар уничтожает Шуньгу, а председатель убивает Епимаха. Символика последней сцены «Тайболы», где автор изображает, как одни жители деревни идут готовить инструменты, чтобы начать отстраивать Шуньгу, а другие молятся о упокоении Епимаха, подчёркивается словами деда Люшки: «Те пошли струменты собирать, эти молитвы петь. Не знаешь, за кем и идти». Панихида по Епимаху становится заупокойной молитвой по патриархальной Руси, а будущее автор видит за такими людьми, как охотник Аврелыч. В этом герое воплощено представление писателя о том, кто и как должен строить в России новую жизнь. Аврелыч, в отличие от Василия Петровича, не противопоставляет себя односельчанам. Он считает необходимым бережно сохранить лучшее из того, что выработано народной жизнью, апробировано народным опытом. Вразумляя председателя, Аврелыч говорит о том, что руководить людьми – дело более чем сложное: «Народ наш глухой и слепой… и тихой да дикой. Ты за то его не суди и не тесни – не полезно». Он пытается удержать Василия Ивановича от суда над людьми, призывая его к мудрости и терпению: «С народом, говорю, надо терпенье, он те сам в руки пойдёт. Люди бают: народом заправлять – не репу обрезать, не мутовку облизать». Нетрудно заметить, как близки эти представления самому автору.
     Несомненно, Зуев надеялся на то, что революционные преобразования совершались во имя и во благо «униженных и оскорблённых», что революция призвана была нести людям радость и мир, а не страдания и гибель.
     В том, что в центре внимания писателя была судьба русского народа и судьбы отдельных людей, из которых и состоит народ, свидетельствует, наряду с «Тайболой», и рассказ «Через сердце» (1926). Этот рассказ написан в сказовой повествовательной манере: о своей семейной драме рассказывает бывший приказчик, владелец маленькой чулочной мастерской Андрей Таратин. Писатель вновь демонстрирует умение слышать и передавать живое слово. Речь его героя служит созданию яркого индивидуального характера и в то же время – узнаваемо-типического образа «маленького человека». Старик Таратин изливает свою душу в разговоре со случайным собеседником. Он рассказывает о том, каким счастьем стало для них с женой рождение долгожданной дочери, как пестовали они свою Любасю и как повзрослевшая дочь ушла из дома, отказавшись от своих родителей-«буржуев». Вслед за автором читатель испытывает сострадание к оскорблённому «передовой» дочерью-комсомолкой отцу, через сердце которого прошла расколовшая общество трещина.
     В 1928 году была опубликована датированная 1926-м годом повесть Зуева «Пустой берег», местом действия которой вновь становится Север. Писатель изображает уже не смуту первых пореволюционных лет, а устоявшуюся мирную жизнь. Впрочем, если бы автор не упомянул о том, что его герой приехал на Север из Ленинграда, можно было бы подумать, что действие происходит в дореволюционные годы – таким привычным, традиционным, сложившимся веками изображается уклад жизни поморов. Социальные мотивы начинают звучать только в последней части повести, в развязке сюжета, где разоблачаются жадность и хитрость Афанасия Варакина, бывшего до революции богатым промышленником, владельцем шхуны.
     Самое интересное в повести «Пустой берег» – пейзажи, которые занимают в ней главное место и ради которых, как представляется, она и была написана. Что же касается сюжета, то он кажется искусственным, надуманным. В повести рассказывается о том, как направляющийся в научную экспедицию Орест Матвеевич, вынужденный в ожидании парохода провести несколько дней в маленьком северном городке на берегу моря, договаривается с местным рыбаком, чтобы тот взял его в море. Старый рыбак и его сноха Устя, пользуясь наивностью и неопытностью выспренно-романтического горожанина, разыгрывают целый спектакль, чтобы вытребовать у него как можно больше денег.
     Видимо, работая над этой повестью, писатель прежде всего испытывал потребность передать своё восхищение красотой Белого моря, его островов и побережья, и это ему вполне удалось. «Пустой берег» написан уже не с установкой на передачу речи народа, его главный герой – учёный-интеллигент, и северную природу мы видим его глазами, восхищённым взглядом горожанина: «Справа спокойно играло море в разваленной стене прибрежных валунов. Низкие волны неслышно подкатывали и, точно помедлив мгновенье, быстро перескакивали через каменные луды. Казалось издали – то резвые молодые медведицы в весёлой погоне одна за другой прыгают через камни, обнимая их лохматым объятьем и быстро и легко перекидывая короткий зад. Камни, обмывшись волной, сияли чёрным теменем в кипящей пене». Таких описаний, образных, выразительных, в повести множество, и Зуев раскрывается перед читателем по-новому, как мастер словесной пейзажной живописи.
     В 1928 году Александр Зуев стал членом ВКП(б). В 1929 году он был направлен в Астрахань и назначен заместителем редактора областной газеты «Коммунист». Здесь ему довелось увидеть, как промышляют рыбу на Каспии: в составе выездной редакции газеты он участвовал в путине.
     В 1930 году Зуев возвращается в Москву. В 1934 году, который вошёл в историю русской литературы ХХ века как год проведения Первого всесоюзного съезда советских писателей и создания Союза писателей СССР, Александр Зуев был принят в члены этого писательского сообщества и стал делегатом съезда от Московской писательской организации наряду с Викентием Вересаевым, Артёмом Весёлым, Борисом Пастернаком, Леонидом Леоновым, Фёдором Гладковым, Юрием Олешей, Борисом Пильняком, Александром Фадеевым и другими известными поэтами, прозаиками и драматургами.
     С 1930-го по 1938-й год Зуев работает редактором в издательствах «Федерация», «Советская литература», «Советский писатель». Редакторская деятельность, конечно, оставляла не много времени и сил для собственного творчества. Когда писатель работает редактором, помогая выходу в свет книг других авторов, – это всегда жертва. Неслучайно многие начинавшие в ту пору писатели на всю жизнь сохранили чувство благодарности Зуеву как умелому и внимательному редактору их первых книг. Характерно, что в докладах, прозвучавших на Первом съезде советских писателей, его имя упоминалось среди имён профессиональных наставников, работающих с начинающими литераторами, и эта его деятельность оценивалась высоко.
     Но всё-таки Александр Зуев остаётся прежде всего писателем и продолжает работать увлечённо и плодотворно, из-под его пера в 1930-е годы выходит повесть «Мир подписан» (опубликована в 1933 году в журнале «Знамя»), «Повесть о старом Зимуе» (1935), цикл «Рассказы о белой тюрьме» (1936). Этот цикл впоследствии был издан отдельной книгой под названием «Остров смерти» (1937 году), а в сборнике «Под северным небом» (1938) и в ряде более поздних изданий – под названием «Свист крыльев».
     О вышедшем в свет в 1934 году сборнике рассказов Александра Зуева «Конец века» критик Е.Брайнина писала: «Зуев серьёзно учится у Чехова. …традиции чеховского рассказа старательно и бережно культивируются им. Большинство рассказов отличается лаконизмом и реалистической простотой».
     В своих произведениях 1930-х годов Александр Зуев обращается и к жизни дореволюционной России, и к событиям Первой мировой войны, и к годам революции и Гражданской войны, и к периоду нэпа. Годы жизни в Москве и многочисленные поездки по стране позволили ему изображать жизнь как столицы, так и других городов и краёв России. Но чаще местом действия зуевских произведений по-прежнему остаётся Север.
     Так, в «Повести о старом Зимуе» рассказывается об интервенции и Гражданской войне на Архангельском Севере, о приходе сюда в 1918 – 1919 годах англичан. Писатель показывает, как стремление захватчиков хозяйничать на поморской земле вызывает протест старого рыбака Кузьмы по прозвищу Зимуй и приводит его вместе с сыном и племянником в отряд большевиков. В перестрелке с врагом Зимуй гибнет, но во многом благодаря его подвигу наступление англичан удаётся остановить. Такого рода проблематика – пробуждение в человеке из народа, далёком от идеологии, веры в благие цели большевиков – была центральной проблематикой многих произведений советской литературы 1930-х годов, произведений, отвечающих требованиям социалистического реализма, который на Первом съезде советских писателей был назван ведущим методом советской литературы. Следование канонам соцреализма в «Повести о старом Зимуе» весьма ощутимо: это касается и содержания, и формы произведения. Но всё-таки Зуеву удалось избежать упрощения, примитивизации языка; он сохраняет ориентацию на живую речь поморов-северян, насыщает произведение северорусской народной лексикой и разговорными, а также фольклорно-песенными интонациями, чтобы сохранить народную оценку происходящего. Как и в ранних повестях писателя, посвящённых Северу, большое место в «Повести о старом Зимуе» занимает пейзаж. Так, начинается повесть описанием, в котором образ Архангельского края решён в былинном, эпическом ключе: «Велики леса северные: сухоборья, да глубокие топкие пади, да озёра, да опять зелёные прохладные сузёмы.
     Где у них начало, где серёдка, где конец, – кто проведает, какие учёные люди-землемеры?
     Никто того не проведает. А только говорят старики, что от самого Студёного моря, от Печоры, от Мезени, от Канина – до Питера-города всё можно лесом идти, живой души не встретишь».
     Удачей писателя стал и образ главного героя – жителя деревни Долгая Щелья, расположенной в устье реки Кулой, впадающей в Мезенскую губу Белого моря. Зимуй наделён чертами, отличающими истинных поморов: он рассудителен, свободолюбив, умён, спокоен и немногословен. Зуев стремился создать не столько индивидуальный характер, сколько обобщённый образ истинного хозяина Поморья.
     Сборник «Под северным небом», куда вошла и «Повесть о старом Зимуе», вышел в 1938 году в издательстве «Советский писатель». Принята была эта повесть к публикации и в журнале «Новый мир»: её намеревались напечатать в ноябрьском номере журнала.
     Казалось бы, ничто не предвещало нового драматического поворота в судьбе уже известного тогда, отмеченного критиками и ценимого читателями прозаика. Однако Александру Зуеву довелось разделить судьбу многих своих собратьев по перу: в октябре 1938 года он был арестован. Следствие тянулось четыре месяца, за это время сменилось пять следователей. Время, проведённое в Лубянской тюрьме, тюремный быт и порядки, ночные допросы, методы работы следователей Александр Зуев описывает в воспоминаниях, названных им «Без закона». Эти воспоминания, вошедшие в настоящий сборник, впервые были опубликованы в 2007 году в журнале «Двина».
     Решением Особого совещания Александр Зуев был осуждён как «враг народа» на 8 лет лагерей и отправлен в Норильск.
     Один из бывших узников Норильлага, оставивший (под псевдонимом Сергей Норильский) воспоминания о годах, проведённых здесь Зуевым, описывает условия жизни в этом крохотном ГУЛАГовском посёлке в ста километрах от Дудинки так: «Свирепые пурги и морозы, круглосуточная темень, кое-как сколоченные бараки, скудное питание, рваные ватники и “бурки”, сшитые из дырявых одеял, непосильная долбёжка ломами и кайлами скалы необыкновенной крепости, – всё это выпало на долю завезённых сюда зэков, большая часть которых была мечена клеймом “врагов народа”».
     Александр Зуев был ещё довольно молод и крепок, но «физическое и моральное истощение на следствии, в тюрьмах, на этапах и пересылках, потрясение от чудовищных несправедливых обвинений, издевательства уголовников, четырехсотграммовая тюремная хлебная пайка, жестокая полярная ночь, сверхсильная работа с брёвнами и тачкой – всего этого было более чем достаточно, чтобы доконать человека».
     В 1940-м тяжело больного писателя переводят в лагерь для инвалидов Решёты под Красноярском. Здесь он работал в керамической мастерской – лепил игрушки из глины. Пригодились навыки, полученные ещё в детстве, в родном Шенкурске. Во время войны Александр Зуев трижды пытался добиться отправки на фронт, но все три раза получал отказы.
     Лагерный срок окончился в 1946 году, но вернуться в Москву Зуеву не разрешили, и он поселился в городе Александрове в 200 км от столицы. Он пытался вернуться к литературной работе, но в 1948 году последовал новый арест. Впоследствии Зуев вспоминал: «Будучи в заключении, я решил делом доказывать, что я вовсе не преступник, каким меня сделали. За мою работу в лагере меня многократно премировали и пять раз представляли к правительственным льготам, снизили срок на полгода... Выйдя из лагеря по досрочному освобождению за трудовые заслуги во время В.О. войны, я сразу вернулся к литературной работе. Но в 1948 г. меня снова арестовали, снова провели “следствие” по старому делу и направили в ссылку в Красноярский край без указания срока…».
     Следующие долгие восемь лет жизни Александр Никанорович провёл в отдалённых посёлках Абане и Устьянске Красноярского края. Здесь он работал художником-оформителем, а затем – учителем черчения и рисования. Посильная и не слишком обременительная работа давала возможность заниматься литературным творчеством. Зуев работает над стилизованной фольклорной поэмой «Скоморохи – люди не простые», пишет стихи, которые впоследствии составили цикл «Абанская тетрадь».
     При жизни Александр Зуев как поэт был практически неизвестен. Стихи он писал с юности, но после опубликованной в 1918 году в архангельских «Известиях» подборки «После битвы» печатать их больше, судя по всему, не пытался. Примечательно, что именно в ссылке созданы лучшие стихотворения Зуева. Видимо, участь изгнанника, насильственное исключение из живого литературного процесса эпохи побуждали обращаться именно к поэзии как к самому исповедальному, личному роду литературы. В то же время свободно, открыто выражать свои мысли и чувства Александр Зуев даже в стихах, будучи несвободным, не мог. И потому главное в его стихотворениях чаще всего уходит в подтекст, прочитывается между строк, ощущается как нечто подразумевающееся и невысказанное.
     Вырванный из самой гущи литературной и общественной жизни, из бурления и кипения издательской, редакционной, организаторской работы Александр Зуев, оказавшись в ссылке, остался один на один с собой и миром, и мир открывается ему прежде всего в своей вечной природной жизни, столь любимой писателем с юности. Он вглядывается в его краски, вслушивается в звучание, вдыхает запахи и чувствует, как вслед за природой пробуждается к жизни и сам. Природа становится в восприятии поэта воплощением жизни и торжеством её:
     Глаза зажмуришь поневоле,
     Когда из облачных пучин
     Прорвутся первые лучи
     На бриллиантовое поле.
     
     Ещё в тумане стынет пруд,
     Но жадно вздрагивают ноздри,
     И льётся, наполняя грудь,
     Сырой и медоносный воздух.
     
     И в самой гуще травостоя,
     И над волнами сонной ржи
     Многоголосое, простое,
     Звучит всё выше: «Жить, жить, жить!»
     
     И сами стихи, рождающиеся в его душе, кажутся Александру Зуеву явлением природным, сравниваются с рождёнными поздней осенью таинственными ломкими грибами:
     В час глухой и туманный
     На перегное изжитой трухи
     Какой-то прихотью странной
     Возникают эти стихи.
     Так ночью в оврагах лесистых
     На корневищах кривых,
     Поднимая истлевшие листья,
     Таинственно всходят грибы.
     Это бледные, ломкие грузди
     С чашечками холодной росы,
     Это песни осенней грусти,
     Последней земной полосы.
     
     В душе лирического героя поэзии Александра Зуева жива любовь, живо ощущение жизни как чуда, но при этом чувствуется, что страдания наполнили эту душу болью, оставили в ней незаживающий след. Через все стихотворения цикла проходит мотив одиночества, и вызван он не только разлукой с любимыми, родными, друзьями, но и ощущением внутреннего одиночества человека, ставшего изгоем. «И жизнь не начинают снова», – с горечью говорит поэт в одном из стихотворений, написанных в ссылке, сравнивая свою жизнь со звеном рассыпанной цепи и с потерянной на пыльной дороге подковой:
     И мне нельзя спросить, я знаю,
     У волн, у ветра, у орла,
     У облаков летучей стаи, –
     Моя ли это жизнь была?
     
     В Москву Александр Зуев вернулся лишь в 1954 году. Его реабилитировали, восстановили в КПСС, и 58-летний писатель нашел в себе силы продолжить творческую деятельность. Он был принят на должность заведующего отделом прозы журнала «Дружба народов», а затем работал редактором этого журнала и вновь много печатался. Однако поздняя проза Зуева свидетельствует не только о неистреблённом таланте писателя, но и о его усталости, надломе. Шестнадцать лет лагерей и ссылки даром не проходят…
     Среди документов, хранящихся у родных Александра Никаноровича, есть копия описи изъятого во время обыска его квартиры в 1949 году. В этой описи говорится об изъятии шестидесяти одной рукописи повестей и рассказов Зуева, шести рукописных пьес, 1900 страниц черновых записей, десяти записных книжек и блокнотов. Видимо, далеко не все рукописи были к тому времени опубликованы. Многим замыслам ещё только предстояло воплотиться. Но осуществить это Александр Зуев не сумел.
     Пропущенному сквозь лагерную мясорубку человеку вернуться к полноценной творческой жизни очень трудно. Много времени и сил Александр Зуев отдаёт переводам произведений писателей из советских национальных республик, публиковавшихся в «Дружбе народов», активно занимается организационной работой: участвует в подготовке и проведении писательских семинаров, декад искусства и литературы различных союзных республик. Он вновь ездит по стране, бывает и в родных краях. Последний раз Александр Никанорович приезжал в Архангельск и в Холмогоры в 1958 году.
     Но всё-таки появляются и новые произведения, выходят новые книги.
     Уже в 1955 году в «Дружбе народов» был опубликован рассказ Зуева «В лесу, у моря». По свидетельству Т.П. Сычёвой, этот рассказ был создан «на материале случайно сохранившихся заметок», сделанных писателем в начале тридцатых годов, когда он вместе с уполномоченным по уборке сена проехал по нескольким деревням. В 1957 году вышел сборник А.Н. Зуева «Повести нашего времени», в который вошёл и этот рассказ. Однако основу сборника составили произведения, написанные до ареста писателя. И в сборник рассказов «Золотые искры», опубликованный издательством «Советский писатель», также вошли в основном ранние произведения Зуева.
     Последняя повесть писателя – «Зелёная ящерица», – завершённая в 1964 году, посвящена проблеме взаимоотношения поколений, а глубже – проблеме преемственности, сохранения и передачи традиций. То есть, по сути, на ином жизненном материале писатель размышляет о том же, что волновало его в юности, когда он писал свои первые повести: о необходимости, устремляясь в будущее, не забывать о прошлом. Над этой повестью Александр Зуев работал уже будучи тяжело больным, и размышления, отданные писателем Иннокентию Васильевичу, – герою, выражающему авторский взгляд на мир, звучат как завещание писателя: «Людям свойственно жить не только мыслью о будущем, но и памятью о прошлом. Всяк живущий – носитель мечты, он же и хранитель опыта предшественников. И вся-то мудрость, быть может, в умении сравнивать прошлое с настоящим, старое с новым. Тут и есть вечный двигатель».
     В последние годы жизни писатель работал над книгой воспоминаний о людях, с которыми ему доводилось общаться, встречаться, дружить. К сожалению, он не успел реализовать этот замысел. В архиве писателя сохранились фрагментарные наброски воспоминаний о встречах с Борисом Пастернаком, Александром Воронским, Владимиром Маяковским, Сергеем Есениным, Михаилом Кольцовым, Юрием Олешей. Некоторые из этих мемуарных заметок публикуются в нашем сборнике.
     Пережитые испытания – и физические, и душевные – не могли не сказаться на здоровье писателя. Он был еще полон творческих планов, но тяжёлая болезнь не позволила им осуществиться.
     Александр Никанорович Зуев скончался 11 мая 1965 года в возрасте 69 лет. Похоронен он на Армянском кладбище в Москве.
     Размышляя о творческом пути Александра Зуева, Ю.И.Дюжев пишет: «Так трагически сложилась судьба северянина, чистосердечно воспринявшего призыв революции – дерзать и творить в литературе и сгоревшего на костре Интернационала за попытку проникнуть в предназначение крестьянской общины, выступить в защиту “русской идеи” в спорах относительно судьбы России».
     С юности Александр Зуев был убеждён в том, что человек призван к светлой и достойной жизни. Его переполняли творческие силы и вера в своё писательское предназначение. И даже пройдя горестным путём, выпавшим на его долю, он сохранил и ощущение жизни как чуда, и убеждённость в высоких целях творчества. Так сказал он об этом в одном из своих поздних стихотворений:
     
     В острых крылышках ветра свист
     И кругом эта бездна открыта;
     Уходил он в синюю высь
     Невесомо, на солнечных нитях.
     
     И пропал где-то там, за карнизом
     Ослепительной белизны,
     Только песней воздух пронизан,
     Сладкий воздух земной весны.
     
     Для того и живёт поэт
     В оболочке этой телесной,
     Чтоб наполнить солнечный свет
     Бесконечной ликующей песней.
     

Елена Галимова


«« назад